Гатчинская поэтесса и писательница Зоя Бобкова написала стихотворный рассказ «Окно в природу».

                                Зоя Бобкова

 

                          Рассказ «Окно в природу»

                 (в прозе и стихах, в качестве эксперимента)

 

                  *         *        *

Травинка милая! Ну, как тебе под снегом?

Ты дремлешь? Видишь призрачные  сны?

Как торопилась ты и древним грекам

Раскрыть глаза на прелести весны.

Они тебя лелеяли в сказаньях

И славу пели о могуществе твоём,

И к нам из прошлого неслись посланья

Сквозь временной пространный окаём,

Чтоб мы тебя, как греки, уважали.

 

Мы принимаем этот постулат,

Но не всегда выносим на скрижали

То, что несёт планете нашей лад.

 

                         Соловьи

 

На моём огороде соловьи заливаются сладко…

И в округе их самое малое – два.

Перекатами звуки идут, соловьиная песня – загадка

И вплетается в песню серебряным звоном трава.

 

Здесь и ландыши дружно свои распускают соцветия.

Что хотят мне поведать пришельцы из песен и снов?

Соловьиные трели приходят ко мне сквозь столетия,

Чтобы их описать, иногда не хватает мне слов.

 

Город рядом, домов череда запылённых.

Перекрестья проспектов и улиц. И сгустки шумов.

Но пройдёшь пять минут – и окажешься в мире влюблённых.

Соловьи! Соловьи! Так отрадна весною любовь!

 

                                                   Каркуша

                                                                

        Вот и дожила я до счастливых дней, у меня появилось Имя.

        Сколько лет на белом свете прыгаю и летаю, была просто вороной, с отливающими чернотой боками, на солнце, говорят, переливающимися фиолетовым цветом. Острый, нападающий клюв, ноги с растопыренными пальцами и цепкие, загнутые книзу, когти – вот мой живописный портрет. Люди нас называют воронами, но мы себя, понятное дело, так не называем. Среди своих соплеменников я никогда ничем особенным не выделалась. Где подерёмся, где мирно разделим добычу, вечные хлопоты о пропитании и летит год за годом незаметно. Считать мы их не умеем, поэтому счастливы.

        Но, когда у меня появилось Имя, я себя ощутила не просто вороной, а необыкновенной вороной. А Имя мне подарила женщина, которую люди называют Ниной Никифоровной.

        Обретаемся мы всей стаей в районе огородов, что расположены недалеко от жилых домов микрорайона Аэродром. Залетаем, правда, и на помойки, но только залетаем, чтобы чем-нибудь поживиться, а наши гнезда там, где воздуха побольше и он почище, то есть подальше от домов.

        Зимой тяжело найти пропитание, и многие из нашей братии здорово худеют, а то и умирают. К помойкам теперь не пробиться, там очередность. Говорят, у людей настали тяжёлые времена, какая-то «перестройка», поэтому очерёдность соблюдают строго. Сначала в баках сосредоточено роются люди, выбирая всё самое стоящее и из еды тоже, не только бутылки и тряпки. Потом наступает очередь собак. Они заскакивают прямо во внутрь контейнеров, все вынюхивают и съедают, что не успели забрать люди. Когда собаки соберут с помойки свою дань, наступает черёд кошек. В то время как ковыряются в помойке люди и собаки, кошки сидят на заборчике вокруг бачков и ждут своего часа. Наконец, собаки выпрыгивают наружу и мгновенно на их место ныряют кошки. Что они там находят, нам не видно, хоть мы сидим на деревьях и тоже ждём своей очереди. Паскуды-кошки обычно долго сидят в бачках. Какая-нибудь слишком голодная ворона срывается с катушек и начинает пикировать в бак, но кошки объединяются, и будь их воля, нас бы всех пережрали, не только смелую ворону.

         Наконец, настает наша очередь. Ныряешь в бак слёту, а там одни полиэтиленовые банки, тряпки и прочая несъедобная мура. Бывает, кошки подбирают всё до крошки. Ох, и стон стоит среди нашей братии в тот день. А на дворе зима, больше как на помойке ничего взять неоткуда. Червяки глубоко, всякая средитравная живность под снегом. Постучишь клювом по дну бачков и летишь в своё гнездо. Потом дурные сны снятся.

         Появились недавно новые конкуренты. Это чайки. До чего наглые твари, всё время норовят вперёд нас в баки нырнуть, стараются сразу за кошками. Мы объединились и дали бой пришельцам. Они приутихли малость. Нас больше оказалось, все-таки мы коренные, где-то в подсознании они это понимают. И приутихли. Стали после нас в баки нырять. Нам уже, как правило, ничего не достаётся, а им и тем более. Если только очень повезёт и на их счастливый клюв перепадёт. Раз не улетают они от наших мест, значит, им перепадает и, значит, мы – самые настоящие вороны, всё проворонили, если чайки сыты, а мы далеко не всегда.

          Что-то я отошла от темы, опять есть захотела, а собиралась рассказать, как человек женского рода присвоил мне Имя, и я обрела нечто отличное от своих собратьев.

          Однажды, прошлой зимой, я, кружась над своим гнездом, увидела, что в наш район идёт женщина. Стала за ней наблюдать. Она пришла, видно, на свой огород и вывалила в яму целое ведро, как мне показалось, съестного. Пока она зашла в избушку, я опробовала, что она вывалила в яму. Точно, я не ошиблась, там было что поклевать, но в таком перемешанном состоянии, что особого аппетита не вызвало. Это месиво было даже хуже, чем в помойных бачках. Но я всё равно его отведала, живот-то слился со спиной.

          Женщина вышла из избушки, увидела меня и не прогнала, а стала, не приближаясь, наблюдать за мной. Когда я без помех наклевалась, что можно было проглотить, проглотила, стала над ней делать круги. Она не шикала на меня, а долго смотрела и, наконец, сказала: «Где ты живёшь, Каркуша?»

Я, конечно, слов не поняла, но каким-то образом осознала смысл сказанного и полетела на дерево в своё гнездо. Сижу там, хлопаю крыльями и, конечно, каркаю.

       - Так мы соседи?» - спросила она.

       Я прокаркала: «Да, да, конечно».

      - Буду тебя подкармливать по-соседски», - сказала она.

          И с тех пор у меня началась райская жизнь. Я быстро сообразила, что нужно бы узнать, в какое время она приходит на огород, успеть полакомиться её гостинцем, пока другие вороны не разнюхали. Приносила она мне еду в одно и то же время, ближе к вечеру. Я никогда в своей жизни так вкусно не ела: обрезки мяса, пареная пшеница, размоченный хлеб и всё по отдельности, не то, что на помойке.

           Продолжалось это всю зиму. Нина Никифоровна носила на огород отходы для компостной ямы, кормила меня и всегда приговаривала: «Красавица моя Каркуша, кушай на здоровье!»

Я клюю споро, еда не успевает замерзнуть, а она стоит невдалеке, и пока я всё не подберу, не уходит.

           Уже через некоторое время стала я её поджидать на дороге, где столбы стоят. Завижу мою голубушку и к ней. Начинаю летать над её головой и рассказывать новости. Она слушает и приговаривает: «Каркуша, умница! Каркуша, красавица!», так добираемся мы до огорода, она - по земле, я по – воздуху.

          За зиму я откормилась, бока округлились, оперенье заблестело, и весну я встретила в хорошей спортивной форме. Кое-кто из наших до весны не дожил. Лето, сытость, радость и дружба с Ниной Никифоровной – самая счастливая пора в моей долгой жизни.

           Неправильно я выразилась на счёт дружбы с ней. Она не была мне подругой, а была моим вожаком. Я с радостью признала за ней первенство.

          Когда она приходила на огород, сердце мое звенело и ликовало от счастья. Она была превосходной садовницей, на грядках и в парниках – почти идеальный порядок. Много для этого трудилась. Я долго думала, чем бы её отблагодарить и, наконец, нашла решение: «Буду-ка я охранять её владения».

         Дрозды, эти нахальные троглодиты, готовы были пожрать все ягоды смородины. И клубнику они хорошо подбирали с грядок. Ух, и погоняла я их, прямо в удовольствие и с великой пользой для Нины Никифоровны. Она, видя результаты моей охранной деятельности, только приговаривала: «Умница, Каркуша! Красавица, Каркуша!». Я и ворон гоняла с её огорода. Те, правда, на меня ругались сначала, но вскоре убедились, что я непреклонна и переключились на другие плантации.

          В солнечные дни на огород приходила дочка моей Нины Никифоровны. Развалится на траве, помнёт всё, да и вообще, почему мой вожак уделяет столько внимания какой-то пигалице. Сначала я терпела её присутствие и старалась быть деликатной, иногда покружусь над ней, покаркаю недовольно, но и только.

          Но дочка приходила и приходила. Мяла траву, дергала лук и укроп, лакомилась клубничкой. А работать-то она была не мастак. Нина Никифоровна сама ей об этом говорила. Но та, видно, мало её понимала. Тогда за дело взялась я. Как только девчонка развалится на траве, я начинаю на неё пикировать, круг – и рывок вниз, круг –  и опять рывок вниз. И так много раз. Конечно, я её ни разу не клюнула. Но и этого оказалось достаточно, девчонка реже стала появляться на огороде.

          Нина Никифоровна, правда, заступалась за свою дочку, но и меня сильно не бранила, только говорила: «Ох, и ревнивая ты, Каркуша, как все женщины». Значит, в душе была со мной согласная, это насчёт лени дочкиной. Девчонка ретировалась, и главной помощницей моей хозяйки стала я.

          Какое-то время огород был Нины Никифоровны и мой.

          Но тут новая напасть. Стала она с собой приносить кота. Полосатый, как тигр, нахальный, как пять тигров. Во все щёлки залезет, кротовые норы разрушит, ещё пытается мою еду опакостить своим носом.

          Терпела  я нахальство кота, терпела, но, когда он стал охотиться на меня, пошла в атаку. Сначала начала его дразнить. Усядусь на самую низкую ветку смородинового куста и покачиваюсь. Он крадётся, чтобы меня словить, а я делаю вид, что его не вижу. Вот он уже в броске, и я резко взмываю вверх, а заодно пройдусь когтями по его нахальной спине.

          Кот со всего маху шлёп об землю, да еще оцарапанный, ползёт на брюхе к Нине Никифоровне и мяучит жалобно, жалобно. Та его на руки и, ну, гладить, ласкать. Я над ними кружусь, аки, коршун, над цыплятами, крылья раскину, клюв на кота устремлю. Нина Никифоровна замашет на меня рукой, что, мол, обижаешь малыша, а сама смеётся.

          А у меня на сердце такая зависть к этому любимчику, так бы и заклевала. Но я не кровожадная, и таких безобразиев себе не позволю сделать. Но вытеснить его с огорода – это по мне. Моя Нина Никифоровна, только моя, не уступлю её никому.

          Дразнила я его долго, он всё своё брюхо отбил о землю. Наконец, перестал реагировать на мои обманные действия и не кидался больше на меня, хоть бы я и на земле сидела, а не на ветке. Смирился с моим присутствием, надоело выть и стонать.

          Какое-то время мы мирно сосуществовали. А потом я удумала новую пакость для любимчика. Огород располагался у воды, но лето было жаркое и озерцо превратилось в болотце. Даже кочки образовались. Я дождалась, когда он обратит на меня внимание, и стала заманивать его в болотце. Прыгну на кочку, он за мной, я – на другую, он опять за мной. А глупый, как пробка. Так довела его до середины болотца, а там он плюхнулся в жижу. И заорал благим матом по-кошачьи. Барахтается в тине, сам выбраться не может, тина в бензине и керосине.

          Сосед, Иван Кириллович, кинулся спасать кота. Вытащил его. Кот  дрожит, как лист осины, плачет по-настоящему, от него такой запашок идёт. Даже мне его жалко стало, но ведь он охотился за мной, вот и получил по заслугам. Кот больше на огороде не появлялся.

          Нина Никифоровна меня сильно отругала. В душе я, конечно, признала, что перестаралась, но результатом была довольна – Нина Никифоровна опять только моя. Мы с ней стали часто разговаривать по душам. У меня сердце готово было лопнуть от любви к ней. Она на работе, я ещё пуще стерегу её огород, воров гоняю. Пьяницы, да мальчишки постоянно промышляли лучком да огурчиками. Отгоняла их свирепо. Стали обходить стороной наш огород. Соседи это видели, рассказывали Нине Никифоровне. Она меня здорово хвалила, я была довольна собой.

        Её сосед, Иван Кириллович, любил выпить. Часто у него на участке собирались мужики и поддавали. Так что удумали, паразиты! Закусывать надо, и они стали воровать у нас яйца. Я забыла сказать, что Нина Никифоровна держала в сараюшке кур. Она на работе, а я-то вижу, что сосед, шасть, и в сараюшку. А вечером Нина Никифоровна часто проговаривала: «Должно быть пять яиц, а только два».

        Я сначала не догадывалась, зачем сосед в чужой сарай лазает, а потом поняла и как только приходит моя хозяюшка, я даю ей понять, что сегодня опять была покража в курином хозяйстве. Я летаю над Иваном Кирилловичем и верещу: «Это он! Кар!  Это он! Кар!».

         Бесновалась я так, бесновалась, гляжу, Нина Никифоровна стала понимать меня. Однажды она пришла на огород днём и поймала соседа, что называется, с поличным. Конечно, был большой скандал.

        А сколько я своей хозяюшке вкусного приносила! Мужики во главе с Иваном Кирилловичем сидят, выпивают, я подлечу тихонько, и пока они меня не видят, схвачу куриную ножку Буша и к себе на огород. Сама не ела, всё своей дорогой и любимой оставляла. И котлеты носила, и вареные яйца, что мужики, залив глаза, проворонят. Много у них нацапывала. Гостинцы складывала в одно место, на крышу сараюшки и показывала Нине Никифоровне.

       Однажды даже настоящий подарок принесла ей. Вижу, наша соседка с другой стороны огорода, как-то подозрительно себя ведёт. Я притаилась на дереве и наблюдаю. Она повертела головой, повертела, наверное, высматривала, нет ли поблизости меня. Потом сняла с руки часы, завернула их в бумажку и спрятала под куст. Пошла работать в огород. А я цап-царап, и её часы на нашу крышу перенесла. Она ничего не заметила, и я затихарилась – меня здесь нет, и не было.

       Вдруг слышу, раздаются вопли из соседнего огорода: «Каркуша, такая-сякая, отдай часы». А меня здесь нет, и не было, сижу тихо среди ветвей, хихикаю про себя: «Вот будет довольна моя хозяюшка, такой подарок получит». Часы красивые, блестят все и тикают, бумажка упала с них, и я хорошо их разглядела.

       Но… пришла с работы Нина Никифоровна, и чертова соседка к ней кинулась. Часы нашли быстро, на крышу сараюшки слазили. Не получилось радости, и подарка не получилось. Ладно, в другой раз ещё что-нибудь придумаю.

       Но быстро пролетело лето и, как, оказалось, закончились мои счастливые деньки. Нина Никифоровна продала свой огород и купила новый. Далеко, далеко. Я так его и не нашла. К тому же Иван Кириллович разорил наши гнёзда. Снялась наша стая с насиженного места, подальше от греха.

      Теперь опять сижу на дереве, около помойки, дожидаюсь своей очереди: уже люди забрали, что им нужно, собаки подобрали остатки, сидят в бачках самые противные существа на свете – кошки. Скоро наш черёд. Хорошо, если хоть что-нибудь да останется, ведь людей на помойке и всех остальных не убавилось, а скорее наоборот.

 

            Весна

Междоусобица горластая

Весенний воздух опьянила,

А сердцем, что и раньше, властвует

Какая-то шальная сила.

И зазывает вновь испробовать

Чудачества любви беспечной

И разговор вести эзоповский

О недосказанности вечной.

       

 

   *      *      *

А лето ведренным стояло,

Июль покосом богател,

Цветным пестрея покрывалом,

Луг колокольцами звенел.

 

Шмель добавлял свои мотивы,

Мохнатый звук летел, как пух,

Ромашек ситцевое диво

Сияло солнечно вокруг.

 

Кузнечик тренькал на гитаре

В густой невидимый траве

И так хватил в лихом ударе,

Что зазвенело в голове.

 

Я по июлю шла, гуляла,

Трава стелила шёлком путь,

Искала радости начало.

Найду его когда-нибудь…

 

Бал звуков

          Композитору И. Шварцу  

 

Гармонией все звуки рождены,

Исток их у подножия весны,

 

Плывут они над  сиверской землёй,

Раскинув крылья, предрассветной  мглой.

 

Подснежник раскрывает лепестки –

Ему те звуки ясные близки,

 

Они в едином танце озорном

Встречают утро на балу лесном.

 

Сосновый бор вступает в танец тот,

Он на басах, как в сапогах, идёт.

 

Берёзка поутру прошелестит

О том, что время искрою летит.

 

Под плавную мелодию воды

Над Оредежью запоют сады,

 

А, проплывая мимо, облака

Добавят света, чтобы на века.

 

Придёт на бал и тихий человек,

Он звукам – свой, пусть даже ляжет снег,

 

И чтоб не захлебнулись в зимнем плаче

Их познакомит с госпожой Удачей.

 

        За клюквой

 

Буреломы, скандалы сорочьи,

Жадно чавкает гиблая почва.

Там бо-ло-о-то-о…

Пространство без меры,

Горизонт не проснувшийся, серый

И роскошные россыпи клюквы… 

 

Эй, не думай о смертушке лютой!

Мы с тобой заползли так далёко,

Тащит нас завидущее око.

 

А болото багульно, угарно,

А болото угрюмо, коварно,

Манит клюквенной кочкою рыжей.

 

Эх, рискнём!

Доползём!

Клюква брызжет

Яркой радость полных корзинок.

 

Так хватаем, как будто на рынок.

 

Но ни ягодки на продажу,

То железное правило наше:

Столько сил и опасного ражу,

Так что клюковка золота краше.

 

*       *      *

Глядит лес на меня: «А ты-то кто?

Гость, что вошёл в мои бессмертные владенья?».

Взмахнёт крылом листвы он с сожаленьем,

Поморщится и выдохнет: «Не то».

 

А я хожу к нему понять, кто я.

Вхожу, как брат, нет, всё-таки сестрою,

В надежде, всё же я его открою,

Пусть и моя здесь ляжет колея.

 

Он дарит мне любимое дитя,

Хоть иногда, но всё-таки с охотой,

Гриб белый, словно не за ним охота,

Вдруг явится, как сон, и не шутя.

 

Его я в руки бережно беру,

Держу, разглядывая сущность леса,

В нём и моя кровинка интереса,

Ведь вместе мы на свадебном пиру,

 

Что нас роднит уж миллионы лет…

 

*         *        *

Забрели мы в дебри и аукаем,

Дятел дробью выстучал ответ.

Лес притих, что ангел перед муками,

Притушил свой неизбывный свет.

 

Солнце головой казненного

Покатилось быстро под уклон,

И вокруг исчезло всё зелёное.

Тишина, покой и мёртвый сон.

 

*        *       *

Манит лес.

Наедине с природой

Забываю сложность бытия.

Тишина торжественною одой

Зазвучит в лесу, и снова я

Становлюсь спокойной, безмятежной,

Отхожу от шумной суеты

И дышу, и думаю неспешно,

И не ощущаю пустоты

Ни в себе, ни в мире.

Постепенно

Становлюсь собою, чтоб опять

Жить, как будто эта жизнь нетленна…

 

И грибы я начинаю собирать.

 

*    *    *

Перелесок, луг да поле,

Глушь любимая светла,

Вырываюсь я на волю

В царство солнца и тепла.

 

Мне навстречу травы всходят,

Расцветая в свете дня,

И Бурёнки всюду бродят,

Молоко своё хранят.

 

А когда вернутся к дому,

Молоко подарят мне –

Позабыли про солому,

Зиму помнят лишь во сне.

 

Травы, травы, буйство красок,

Перелесок, поле, луг

И веснушчатый подпасок –

Самый главный в жизни друг.

 

*        *       *

Разыгралась в поле рожь

С васильками в прятки…

Где  кого теперь найдёшь?

Это не на грядке.

 

Ветер дунет, зыбь стремглав

Пробежит на поле,

Запах неизвестных трав

Вырвется на волю,

 

Разольётся далеко,

Заблажит округа,

А зарницы с облаков,

Будто от испуга,

 

Упадут на поле ржи

И раскрасят поле.

Как без этого прожить!

Волюшка ты, воля!

 

*        *        *

На травах настоянный воздух,

На тайнах настояны звёзды –

Плывут горизонты, мерцая,

И, кажется, всё-то я знаю.

 

И в этом молчанье глубоком

Я вспомню о чём-то далеком

И давнее-давнее время

Во мне оживёт на мгновенье.

 

Там было мне горько и сладко,

Там песню заводит трёхрядка.

Играй, однорукий солдат!

Мир песне вернувшейся рад.

 

В ней  - воздух на травах духмяных,

В ней – звезды таинственно-странны,

Молодка, играя плечом,

Подхватит её горячо.

 

Виденья сменяют виденья…

Я вижу родные селенья

В блистанье снегов и росы.

И вот он – мой маленький сын!

 

Дыханием жизни разбужен,

И крик – не по-детски натружен,

Он в мир обращает лицо –

Где быть и бойцом, и отцом…

 

А в крике – звенящие звёзды,

На счастье настоянный воздух.

Планеты танцуют над ним -

Пусть мир его станет таким.

 

 

Петербургские каштаны

 

Цветут каштаны в Петербурге,

Тепло июньское встречают,

И северян деревья с юга

Красой изящной изумляют.

Вокруг дворцов великих зодчих

Цветы каштанов расцветают,

Под покрывалом белой ночи

Их свечи город украшают.

 

В своём саду Екатерина

Над Невским высится державно,

Каштаны выстроились чинно,

Как стражи той эпохи славной.

Бульвар у цирка, словно южный –

Стоят  каштаны на аллее,

Цветы каскадами жемчужин

Вокруг Петра в листве белеют.

 

Столетья пролетают мимо,

Но Петербург не увядает,

И встречи с городом любимым

В душе мелодии рождают.

Порой цветения каштанов

Старинный город молодеет,

И солнце лаской долгожданной

Столицу севера лелеет.

 

Поэзия…

 

Да, это сад,

Где важен каждый цвет!

 

Ромашки трепетно горят

Огнём больших планет.

Проснувшись, ландыши цветут,

Укутались в росу,

Освобожденные от пут

Земли, свою красу

Возносят на алтарь весны

И славят каждый день.

 

Благоуханны и красны,

Ажурны, словно тень,

Являют миру нежный лик

Семейства алых роз.

 

Так мир поэзии возник,

И до людей дорос.

 

В саду у художника

 

В саду у Птицына цветы, как на параде

Земных и неземных красот.

Они цветут, растут не пользы ради,

Их на базар никто не понесёт.

 

Причёской пышною гордятся георгины

И свысока на все цветы глядят.

Пусть осень! Для печали нет причины,

Они надели праздничный наряд.

 

А гладиолусы! Тончайшие оттенки

И все цвета. Природа – виртуоз.

Художник, ободрав о куст коленки

Жене нарвал букет роскошных роз.

 

Подарок всем – его живая сказка

И он, волшебник, этой сказке рад.

В саду художника – одна, другая краска…

Ещё одна… Палитра, а не сад!

 

В глубоком тенёчке

 

Стояла несусветная жара!

Для нашего северного болотистого края переносить изнуряющую щедрость солнечного излуче­ния — дело очень тяжёлое. Пот исходит из каждой клеточки тела, с лица только его и смахиваешь, чтобы глаза продолжали видеть этот безоблачный радужный мир.

Как в такую жару не пойти к воде, на озера нашего парка?

Я и пошла, даже побежала.

На Ванночке людно. В воде взрослые и дети, собаки и кры­ски. Кстати, крыски хорошо плавают, я даже этому удивилась.

Вода и глубокая тень парковых столетних дерев притягивают, как магнит. И меня притянуло. После работы я помчалась не в свою набухшую духотой квартиру, а к ласковым, прохладным водам гатчинского озера.

Внимательно оглядываю околоозёрные пространства, ищу место, где бы скрыться от палящих солнечных лучей и погру­зиться в нирвану глубокой тени дерев. Такое место найти не­просто, народу поболее, чем на бывших демонстрациях бывшего 7 ноября.

Но я всё-таки свободное место нахожу — раскидистое дерево на берегу прохладных вод. Оно от основания расстраивается и образует удобное сидение. Бросаю туда свои измученные жа­рой кости.

Миг блаженства наступает — от воды исходит магический аромат прохлады, лица касается легкий остужающий ветерок, солнце за пределами моей бренной сущности.

О, про­хлада!

О, послерабочее расслабленное состояние!

Я на пике бла­женства. Сейчас пойду купаться.

Спускаюсь по отвесному берегу осторожно. Моя задача — не поранить ногу о разбитое стекло, скорее всего, пивной бутылки и не сломать ногу, поскольку каждый шаг, словно полёт в неизвестность.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                     Как-то ещё нога приземлится: то ли на скользкий чёрного цвета ил, то ли на острый, как кухонный нож, камень.         

Схожу, то есть, сползаю к воде без видимых телесных по­вреждений. Впереди райская охлаждающая свежесть и мне всё нипочём. Вперёд и только вперёд по камням и скользкому илу! Вода растворит все мои страдания и от жары, и от неблагоуст­роенных подходов к воде.

Тут на моём пути к водной прохладе встали, словно пики вражеских полков, торчащие из дна озера доски. Когда-то они были, наверное, барьером для ограждения мест купающихся. Сейчас это остатки прежней роскоши и торчат угрожающе.

Десятилетний мальчик, который уже изучил подводные ка­верзы, предупреждает меня об опасности. Я его благодарю и успокаиваю, мол, не первый раз в этих благословенных местах.

Какой хороший, душевный мальчик! Другой бы на его ме­сте промолчал, ломай свои ноги на здоровье, не жалко. А этот предупредил. Отличная смена растёт, если её не искорежит ка­кая-нибудь бяка взрослой жизни.

Привыкаю к воде медленно. Часть за частью погружаю своё тело в её прохладу.

Наконец, плыву.

Господи, как хорошо, что Ты создал этот мир! Вода в жару — это эликсир бодрости для следующего рабо­чего дня.

Водное пространство озера покрыто чёрт знает чем. Плавно движутся скопления веток и тины, по поверхности плавает то­полиный, а может, ещё чей-то пух. Но разве на это обращаешь внимание, если из тела уходит знойный дух, а входит освежаю­щая прохлада. Плавать в прохладной воде в жару — это так здо­рово!

Я, конечно, активно двигаю руками и ногами, чтобы удер­жаться на поверхности.

Покупалась, освежилась, теперь к своим вещам на берегу. Лучше их надолго не оставлять без присмотра, там ведь в ко­шельке и денежки имеются.

За то время, что я купалась, освободилось место более ком­фортабельное. Можно теперь лечь на брюшко, вытянуть ножки, уткнуться в книжку. Голова в тени, все остальное-прочее поджа­ривается на солнце.

Книга у меня интереснейшая: Зигмунд Фрейд «Введение в психоанализ». Читаю: «Страшные сновидения часто являются неприкрытым исполнением желания, естественно, не приятно­го, а отвергаемого желания. Вместо цензуры появляется страх».

Мимо носа пролетела муха, чуть его не коснулась, так близ­ко пролетела. Я отдёрнула голову, читаю дальше: «Появляю­щийся при этом в сновидении страх, если хотите, есть страх пе­ред силой этих обычно сдерживаемых желаний. Почему этот отпор проявляется в форме страха, нельзя понять, изучая только сновидения, очевидно, нужно изучать страх по другим источни­кам».

Мимо носа опять пролетела муха. Я обратила внимание, что она жирная и ярко-зеленая, спинка отливает редким изумруд­ным цветом.

Читаю дальше: «Страшное сновидение обычно ведёт к пробуждению,                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                            мы имеем обыкновение прерывать сон, прежде чем вытесненное желание сновидения пробьётся через цензуру к своему полному исполнению. Мы сравнивали сновидение с ночным сторожем, охраняющим наш сон, чтобы ему не по­мешали. И ночной сторож попадает в такое положение, когда он будит спящих, а именно тогда, когда чувствует себя слишком слабым, чтобы устранить помеху или опасность».

Чёрт! Опять муха мимо носа, третья, а может, пятая. Я не­вольно отправила взгляд за очередной мухой.

И что же я вижу! Страшнее страшного сновидения. Рядом с моим лицом уютно расположилась розово-перламутровая кучка. Запаха от неё нет. Наверное, ребёнок оставил. И, как апофеоз гармонии, на кучке примостилась белая бумажка, и лежит она, будто бабочка с рас­кинутыми крылышками.

Я, конечно, резко вскочила на ноги, как в страшном сне, оглядываясь по сторонам, не вляпаться бы в ещё один результат жизнедеятельности человеческого организ­ма, неряшливо брошенный на произвол судьбы.

Ох, совсем обалдели граждане, рядом с дорожкой наделали.

Все краски дня померкли для меня, я подхватила вещички и бросилась бежать домой.

Неужели Господь создал этот мир для того, чтобы люди его загадили?

 

 

Гатчинскому реактору

 

Привет, таинственный и сумрачный сосед!

Мы рядом не одно десятилетье.

Нас не столкнул пока парад планет

И ветер времени не исхлестал нас плетью.

 

Пока живём…И ты живёшь и я.

У каждого забот своих немало,

В быту – я, ты за гранью бытия.

Я от своих забот уже устала,

 

Но лучше будет всё перетерпеть.

Перемолоть. Ты – в жерновах науки,

Твои нейтроны корчатся от муки,

Учёные их заставляют громко петь

 

Во имя постижения миров

И тайн материи, и глубины сознанья.

Когда  же выйдет срок твоим исканьям,

Не оставляй пучки нейтронов без оков.

 

Таинственный и грозный мой сосед!

Ты неизбежен, мы в одной стихии,
Притёрлись и друг другу не чужие

И впереди у нас немало общих лет.

 

*             *          *

На берегу форелевой реки,

Под Гатчиной старинной, - не во сне ли? –

Столетьями сидели рыбаки,

А им прекрасные Жар-птицы пели

О том, что у форелевой реки

Не будет ни конца, ни края.

 

В вечернем небе звёзды-угольки

Вдруг вспыхнули, и солнце, догорая,

Лучи свои в форелевой реке

Омыло, и дневных забот не стало.

 

И только удочка у рыбака в руке

Дрожать не перестала.

 

*        *      *

На радость людям и на радость мне

Взошло сегодня солнце, как впервые.

Оно лучи рассыпало златые,

Листы горят в живительном огне.

 

И словно бы при сотворенье мира

На зарожденье капелек росы

Гляжу.

И зло уже не тяготит весы.

Я чувствую, как трепетная лира

Мне в душу заронила слово-свет.

 

Наверно, так рождается поэт.

 

 *        *        *

Еду я в деревню Долги,

Мимо Пскова. Время есть

Подремать сурком на полке –

Где-то там, а где-то здесь.

Пусть мелькают километры

И погосты, и сирень,

Пусть раскупорятся ветры,

Задувая прошлый день.

И уходит в небылое

Брань соратников моих,

Я принаряжусь листвою

И не стану слышать их.

Надоело критиканство –

Нет тепла в нём и любви,

В зоне нового пространства

Будут только соловьи.

Только это – правда жизни,

Только это –  шик судьбы,

И на все плевать мне «измы» -

Еду я в простор избы.

 

       *        *       *

Маленькое чудо звездопада –

Августовский дар хмельной Земле.

Вызревают гроздья винограда,

Чтоб потом перебродить в вине.

 

Зазвенят бокалы в одночасье,

Заискрится смех, как звездопад,

Мимолётно ты, хмельное счастье,

Пронеслось и не вернуть назад.

 

Осеннее

 

В борах закраснела брусника

И просеки алым полны,

От суетной жизни поникнув,

Вхожу в глухомань тишины.

 

Сторожко тропинки приметив,

Еловый массив обойдя,

Брусника прощается с летом

И нежится в струйках дождя.

 

Он скоро нахлынет потоком

И лета закончит главу,

И станет чему-то истоком,

Что я безотчётно зову,

 

И жду, и надеюсь, и верю…

Дождь смоет с души темный след,

Я снова с надеждой отмерю

Грядущую долюшку лет.

 

Аисты

 

Вернулись аисты в Рождествено

Весною прошлой, неожиданно.

Притихло всё вокруг тожественно –

Давно такое здесь не видано.

 

Да, да – в село вернулись аисты!

Они, что ангелы, крылатые,

И домовиты, и смекалисты,

Стоят на крыше, будто статуи.

 

Потомство вывели глазастое

В гнезде надёжном. Значит, нАдолго

Птенцы, как мама, голенастые,

Желанные. А нам как надо бы!

 

Пусть аисты в селе Рождествено

Исполнят миссию исконную

И жителям вручат торжественно

Младенцев, как мечту искомую.

 

*        *        *

Опадают листья и позванивают,

Колокольной песней держат лад.

 

Утренники тихие, подраненные.

В листьях весь – посеребрённый плат.

 

Травы, перехваченные инеем,

Клонятся всё ниже, до земли,

 

А рассветы до озноба синие,

Как в окопы, в травы залегли.

 

Музыка планет

              1.

Серым утром, зимним утром,

От Вселенной вдалеке

Я лицо подправлю пудрой,

Дрогнет зеркальце в руке –

Марш на улицу, лентяйка,

Слушать музыку планет.

 

Воробьёв вспорхнула стайка,

Кину крошек на обед.

Благодарным щебетаньем

Мне они украсят путь.

Получилось пониманье,

Воробьиное вниманье –

Это тоже что-нибудь.

 

Их весёлая планета

С траекторией моей

Повстречалась.

 Мне при этом

Сразу стало веселей.

 

                2.

Закружил снежинки воздух,

Я зажмурила глаза,

Сквозь ресницы вижу звёзды,

Фейерверком – в небеса.

 

Стало так вокруг красиво,

Так полётно на душе!

Со снежинками вальсируй –

Им почти родня уже.

 

Ведь у нас одна планета,

Солнце общее, мороз,

Их вниманием согрета

Буду счастлива до слёз.

 

Я не зря гулять ходила

Серым утром, зимним днём.

… А снежинки, как светила,

Отогреюсь их теплом.

 

*        *        *

Мороз скрипит немазаной телегой,

Над храмом стаей кружит стаей вороньё,

И от себя спасаемся мы бегом.

Такое, брат, у нас житьё-бытьё!

 

Себя пугаем вечною разлукой

С привычным, надоевшим и крутым,

А в результате длится та же мука

Неразрешимость та же. И святым

Не вынести такие испытанья

Да по святым нам мерки не даны.

 

И вся-то жизнь – сплошные ожиданья,

Оправданные запахом весны.

 

Новогодняя песенка

 

В гостях, за новогодней рюмкою

Солёные грибочки хрумкаю,

 

Тепло грущу об убежавшей осени

И не тепло – о набежавшей проседи.

 

А, впрочем, грусть моя почти что выдумка,

Из повседневной серой жизни – выжимка,

 

В компании, да за лихим стопариком

Возрадуешься даже и сухарикам.

 

И убежавшей осени поклонишься,

И к набежавшей проседи притронешься,

 

Так ненавязчиво, и так доверчиво

В надежде тайной, что живёшь не вечером.

 

И проседь обернётся ярким локоном,

А сердце в дружеском застолье ёкает,

 

Мы произносим тосты лишь заздравные,

И сами молодые да исправные.

 

Ода яйцу

 

О, эллипсоидное, жизнь планете нашей

Ты даришь неоглядно и шутя.

Глядишь, вкусил из этой полноценной чаши,
И вот уже агукает дитя.

 

Оно растёт, и, радость умножая,

На завтрак требует яичницу с лучком.

И кто бы знал, какие наслажденья рая

Сравнятся с подрумяненным бочком

Божественной яичницы. На свете

Есть столько вкусного.

Но яйца – наше всё!

И в качестве любом они, что дети –

Всегда, везде и хочется ещё.

 

Волны и скалы

          Памяти Н. Рубцова

 

У древних скал гуляют волны

Такие ж древние, как скалы.

Их отношения любовны,

Рассветы безмятежно алы.

И так идёт из века в век,

Их не разлучит человек.

 

Бывает, прилетает к скалам

Погостевать орланов племя,

И, крылья опустив устало,

На время остановит время.

И миг – что час, и день –  что век,

Как будто не жил человек.

 

Нам жить бы вольно,

Словно волны,

Нам стать бы твёрдо,

Словно скалы…